Будь здоров » Заболевания » Закончив мгпи им. Ленина, 30-ть лет я работала школьным...

Закончив мгпи им. Ленина, 30-ть лет я работала школьным...

Закончив мгпи им. Ленина, 30-ть лет я работала школьным учителем русского языка и литературы


гайдаровщина .


Как попадают на этот таинственный Архипелаг? Туда ежечасно


летят самолеты, плывут корабли, гремят поезда.


Те, кто едут Архипелагом управлять, — попадают туда через


училища МВД.


Те, кто едут Архипелаг охранять — призываются через военкоматы.


А те, кто едут туда умирать*), как мы с вами, читатель, те


в безумие.


Если уж вы арестованы — то разве еще что-нибудь устояло в


этом землетрясении.


распахнулась быстро роковая одна (дверь — Л. Г.) и четыре


белых мужских руки, не привыкших к труду, но схватчивых,


уцепляют вас за ногу, за руку, за воротник, за шапку, за ухо —


вволакивают как куль, а калитку за нами, калитку в нашу прошлую


жизнь захлопывают навсегда**).


*) С первой же страницы «Архипелага» в нас вбивают гвозди, что лагеря были созданы для уничтожения.


**) Ну чем не барон Мюнхгаузен.


Одно из двух: или это землетрясение единичное и единственное — или оно произошло уж с таким благополучным, таким преуспевающим, таким барином. - вроде дипломата Володина из «Круга первого»: арест вызывает у него именно такую психологическую реакцию.


Но «землетрясение» это - уж никак не имеет отношения к русскому национальному сознанию — оно исключительно барски - яческое .


Народ России знал, за свою долгую трудную судьбу усвоил: от сумы да от тюрьмы не зарекайся.


Землетрясение с первой же страницы «Архипелага» задает тон


всему повествованию — той общей картине нагнетания ужасов солженицынского ГУЛАГа, по которой, если вдуматься, выжить там — ну просто абсолютно невозможно!


Но мы-то знаем, что немало было выживших, и при том - с немалыми сроками.


Вот и расскажи по-честному, как же ты сам выжил, а не стращай — не запугивай нас своими парашами-страшилками.


И снова вспомним из «Л-1-105»: о встреченных повествователем


зеках в общей камере «Бутырской церкви»:


С кем я любил пофилософствовать на отвлеченные темы, - это


Валентин Добряков, физик из Москвы, лет тридцати трех, в очках,


с добродушным лицом и умными, посмеивающимися глазами. Сел он,


А вот — по контрасту - в той же камере: майор Васильев:


Самый поразительный арестант был войск НКВД майор Васильев. с


лютой тоской он сжимал свою голову и, глядя мимо всех


затравленными, полубезумными глазами, стонал:


- О-о-о! Как же не повезло! Из-за такой глупости! Из-за такой


ерунды! Вся карьера рухнула. Двадцать восемь лет, а уже майором


был, на большую должность перевели — и разом всё к черту!


Судьбы всех других ни в какое сравнение не шли.


- Да что у них. Разве им так благоволило.


В ресторане собрались с дружками отметить его повышение,


хватили уже изрядно; один из товарищей чем-то его зацепил — это


его-то, Васильева, любимчика фортуны! Плохо соображая, в


Не знает он, и целился ли в кого, но этим выстрелом товарищ —


тоже офицер — был сражен наповал. Восемь лет с полным


разжалованием.


Что товарищ его, молодой, тоже преуспевающий, в самом конце


войны, да так по-глупому, убит, - это до него как-то совсем не


доходило. Он считал: несчастнее его — и так несправедливо — в


камере, да и на свете всем, никого не было. («Л-1-105», с.90,92)


Перелистывая сейчас страницы «Архипелага», к глубокому моему


сожалению, - не Добрякова вспоминаешь, не Овсянникова. - вспоминаешь майора Васильева — с его « землетрясением» .


И каким абсолютным контрастом воспринимаешь «Л-1-105», где не встретишь не то что людские категории, не то что деление на


образованных или не образованных; где перед нами — глубокий человечный взгляд на ЧЕЛОВЕКА, и множество живых людей, с их характерами, поступками, с их судьбами. И все они слиты с судьбой и характером героя-рассказчика, увидены его спокойным внимательным взглядом .


Писатель не нагнетает «страсти-мордасти», не ударяется в


поэтические отступления. Напротив, он строг, аскетичен,


«прозаичен». Оттого и возникает не лагерная жизнь, а лагерная,


но жизнь. По его верному слову, «всякая жизнь».


(из отзыва Юрия Давыдова в «Комиссию СП по литературному


наследию репрессированных писателей», 26 июня 1989)


Потому всё и всех воспринимаешь сквозь призму его вИдения жизни тюрьмы и лагеря, и узнаёшь, как проявляется, как раскрывается


* * *


Л. Сараскина вообще склонна к преувеличению значимости откровений своего героя:


Слишком много, слишком откровенно писал Солженицын. о своих


промахах, ошибках, заблуждениях. Критики вытаскивали из книг и


выставляли напоказ его признания, будто это улики, добытые их


собственными усилиями.


Чему ж тут удивляться. А главное: разве писатель может быть слишком откровенным. Тем более, писатель-мемурист, писатель -


публицист и « летописец» (Солженицын) своего времени, часто, естественно, говорящий от первого лица.


Настоящий писатель, говорит Г. Н. ставит себя, свое сердце под рентген перед мировой толпой - и по-другому не бывает.


* * *


Возвращаюсь к «Одному дню Ивана Денисовича». Вспомним еще раз из «Послесловия» Г. Горчакова - о двух мужиках:


не хотели верить этой моей догадке. а кто подтвердил..


С горечью думаю, что не хотели верить не только этой догадке, — наши, можно сказать, сплошь либеральные знакомые ни в чем не


хотели верить Г. Н-у — всю жизнь он только и слышал: «Ты не прав!».


Тогда для либеральной интеллигенции Солженицын был кумиром; в ответ на критические высказывания об «Одном дне» один из


преуспевающих сказал нашему деду: «Вы ему завидуете!» (эту пощечину запомнила я — Г. Н. о ней забыл).


Вот и Лев Копелев, вернувшись после лагеря в Москву в 1955 г, обнаружил:


Трудно с благополучными людьми. Встречаюсь только с теми из


бывших друзей, кто хоть как-то неблагополучен. (Сараскина, с.456)


Прочтя «Один день», Г. Н. сразу же уверенно сказал, что написана эта повесть с таким расчетом, чтобы понравиться «двум мужикам, двум бригадирам» - Твардовскому и Хрущёву.


И так же уверенно подытожил: это не только начало лагерной темы, но и ее конец.


И снова . позже сам Солженицын в «Теленке» подтвердил, что он:


«хотел понравиться двум гениальным мужикам»


Из рассказа Виктора Некрасова о реакции Твардовского на


рукопись:


Сияющий, помолодевший, почти обезумевший от радости и счастья,


явился вдруг к друзьям, у которых я в тот момент находился, сам


Твардовский. В руках папка. «Такого вы еще не читали! Никогда.


За рождение нового писателя! Настоящего, большого! Такого еще не


было!» (Сараскина, с.482)


Твардовский рассказал, как Анна Самойловна (Берзер — Л. Г. ) принесла ему рукопись, положила на стол.


«Про что?» - «А вы почитайте, - загадочно отвечает. - Про


крестьянина». Знает же, хитрюга, мою слабость. (Сараскина, с.482)


И тут повторилась знаменитая история, как к Достоевскому после бессонной ночи прибежали Некрасов и Григорович (Григорович там был за Копелева и Берзер) выразить свой восторг его «Бедными людьми», и как в Достоевского влюбился Белинский, и как позже — его


разлюбил, потому что Достоевский пошел своей дорогой — не обличительной - по канонам «натуральной школы» - школы Белинского.


То же поначалу произошло и с Твардовским: та же бессонная ночь, тот же восторг:


Твардовский ликовал: «Печатать! Печатать! Никакой цели другой


нет. Всё преодолеть, до самых верхов добраться, до Никиты.


Доказать, убедить, к стенке припереть. А он? Кто он? Никто еще


не видал. Телеграмму уже послали. Ждем. Обласкаем, поможем,


пробъем!» (Сарасина, с.483)


Твардовский передал сокращенный, «переработанный, смягченный


автором под руководством Берзер» (Л. С.) вариант повести помощнику Хрущева Лебедеву — и:


Самым забавным для бывшего зека было требование партийца хоть


один раз лягнуть Сталина. Так появился непредусмотренный батька


усатый. (Сараскина, с.490)


(Это происходило после ХХ II съезда партии, где была разгромлена «антипартийная группа»: Молотов, Маленков, Каганович и пр.)


Лебедев читал Хрущеву повесть вслух, тот был ею очень доволен, посоветовался с Сусловым (главным партийным идеологом — Л. Г. ) и даже выразил


умиление работягой, который трудится и раствор бережет.


(Сараскина, с.494)


И о другой догадке Г. Н-а: «Один день» - как первый и последний текст на лагерную тему:


И было у Никиты Сергеевича лишь одно сомнение — не хлынет ли


вслед за «Одним днем» поток других дней других авторов? Лебедев


ответил, как отчеканил, снабженный неотразимым доводом


Твардовского: уровень этой вещи как раз будет заслоном против


наводнения печати подобного рода материалами — подобными, но не


равноценными. (Сараскина, с.494)


«Иван Денисович» был опубликован в «Новом мире» в 1962-м в нояб - рьском номере, а в декабре Солженицын был приглашен


появление встретили с большой надеждой и сочувствием.


(«Послесловие, с.30)


Уже 17-го ноября в центральной газете «Известия» - статья


Константина Симонова «О прошлом во имя будущего»:


Солженицын проявил себя в своей повести как подлинный помощник


партии в святом и необходимом деле борьбы с культом личности и


его последствиями. (из статьи Симонова; Сараскина, с.499)


Солженицын был принят в члены Союза Писателей; повесть вышла в самом массовом и дешевом издании страны — в «Роман-газете», было еще отдельное издание книги, повесть выдвигали на Ленинскую премию и т. д.


Из моей учительской биографии: я сразу же включила «Один день» в обязательное чтение (можно было, по выбору учителя, включать


несколько современных произведений), мои ученики писали сочинения по этой повести. Помню, явился ко мне разгневанный папаша — парт. Функционер: как я посмела поставить его дочке «тройку» за ее сочинение, в котором «она дала правильную партийную оценку этой вредной вещи», и как я его, с удовольствием отчитав, спровадила.


О неизвестном мне прежде эпизоде. Театр «Современник», новый и молодой . который мы, москвичи, сразу полюбили, — хотел поставить написанную в лагере пьесу Солженицына «Олень и Шалашовка» (новое название, данное автором для театра: «Республика труда»).


«Современник» был в эйфории: «артисты готовы были обедать и ночевать в театре» (Л. С.,508) и обещал за один месяц подготовить спектакль.


Но: реакция Твардовского была резко отрицательной. Твардовский был непреклонен — пьесу нельзя ни печатать, ни ставить.


Вот оно, то самое, чего нужно было бояться, - он рванулся к


«пьесе», написанной им 10 лет назад, рванулся сейчас, когда


воспринял успех. (из записей Твардовского; Сараскина, с.506)


Вопрос о постановке «Оленя» отпал само собой. Лебедев объяснил


и автору, и режиссеру, вызванному на беседу, и своему патрону


Хрущёву (в специальной справке от 22 марта 1963),почему пьеса не


подходит для сцены: это именно тот материал, на который в театр


тучами полетят огромные, жирные мухи . то есть отечественные


обыватели и западные корреспонденты. (Сараскина, с. 516)


Знаешь, Сарочка, если я называю то, что написал в лагере А. Белинков графоманским, - то должна признаться: по сравнению с «Оленем и Шалашовкой» и другими лагерными текстами Солженицына - лагерные попытки Аркадия — высокая литература: Аркадий ведь был человеком культуры . словом он владел органически .


Конечно, я был обязан Твардовскому — но лично. Однако я не имел


права считаться с личной точкой зрения и чтО обо мне подумают в


«Новом мире», а лишь из того исходить постоянно, что моя


литературная судьба — не моя, а всех тех миллионов, кто не


доцарапал, не дохрипел своей тюремной судьбы . (подч. мною)


(Сараскина, с.506-507)


Вот даже как. Да уж, в скромности этого писателя никак не


заподозришь — один на всех и один за всех .


Интересно, а как насчет тех, кто доцарапал. кто дохрипел. - как быть с ними и с их литературной судьбой.


И разве не Солженицыну принадлежат слова:


Целая национальная литература погибла на Архипелаге.


(«Архипелаг ГУЛАГ»; Сараскина, с.88)


И есть еще вопрос, который я задала Солженицыну в письме к нему:


Вы писали, что должны за всех сказать. А нужно ли было — за


всех. Может, нужно было, обретя Ваши возможности, дать сказать


всем? («Послесловие», с.16-19)


К слову скажу, если Аркадию медвежью услугу оказала жена - по простоте душевной не очень понимающая в деле жизни своего мужа, - то Солженицын подобную услугу оказал себе сам: в двухтысячные годы он опубликовал все свои лагерные сочинения, все свои «стихи» (его стишками самого примитивного пошиба кишит книга Сараскиной — вот, наугад, для наглядности: «Дядя уже побывал под расстрелом, / Тетя ходила его спасать; / Сильная духом, слабая телом, / Яркая речью, она умела / Мальчику рассказать») — всю свою абсолютную графоманщину.


* * *


Я должна сказать несколько слов об Александре Твардовском.


По моему гамбурскому счёту . начиная с военной поры в России было два больших настоящих поэта: Александр Твардовский и Борис Слуцкий.


Твардовский — истинно большой талант - был признан, и


заслуженно, первым национальным поэтом России.


Когда шла «война народная», в полную мощь раскрылся его дар — в прославленной поэме «Василий Тёркин», которая была в школьной


программе. Есть у него и навсегда запомнившиеся стихи военной и послевоенной поры: о погибшем на финской войне, « незнаменитой», мальчике — и ведь правда, кто ж ее помнит. кто вспоминает? — ту финскую. - а вот Твардовский не даёт забыть:


лежало как-то неумело


По-детски маленькое тело.


На той войне незнаменитой,


Как будто это я, убитый,


Забытый, маленький, лежу.


Или:


Я знаю, никакой моей вины,


В том что другие не пришли с войны.


Но всё же, всё же, всё же.


Из его послевоенных: поэма «Дом у дороги» - вне программы; я чи - тала ее на уроках - и душили слезы. а его реквием о погибших: «Я убит подо Ржевом» - когда читала детям, слезы текли и текли.


Послевоенным Твардовским власти были очень недовольны: вместо воспевания победы — в его стихах: скорбь, траур о погибших.


Он сознавал свою ответственность перед народом — и за свой


талант, и за судьбу родной литературы.


Но личность и судьба его были отнюдь не простыми. Сын раскулаченных крестьян, он ценою отказа от семьи сумел высоко подняться в советской иерархии, был кандидатом в члены ЦК, депутатом Верховного Совета РСФСР.


Я не могу согласиться с тем, что Солженицын в мемуарах «Бодался теленок с дубом» написал о журнале и его редакторе: «Новый мир», в его глазах, мало отличался от остальных журналов, разница между ними «была для него слишком ничтожной».


Все эти журналы пользовались одной и той же главной


терминологией, одной и той же божбой, одними и теми же


заклинаниями — и всего этого я даже чайной ложкой не мог


принять. То же и Твардовский. (Сараскина, с.479-480)


«Теленок» вызвал большой, и справедливый, скандал — читающая


Москва обиделась и за журнал, и за Твардовского: помнили, что Твардовского выбросили из журнала, что он, обиженный и загнанный, рано ушел из жизни (даты его жизни: 1910-1971).


В своей следующей мемуарной книге «Угодило зёрнышко промеж двух жерновов» (публиковалась в «Новом мире» с 1998-го по 2003-й)


Солженицын так отвечает критикам «Теленка»:


Вот читаю: «Описывает Твардовского с циничной


неблагодарностью». И хором: жесток к Твардовскому. Жесток? Да,


повороты жестокости были: скрывался от А. Т. порою сам, почти


всегда скрывал свои предполагаемые сюрпризы. Жестоко — но как


было биться иначе? Лишь чуть расслабься в чём одном, даже малом,


- и бок открыт, и бой проигран. (Сараскина, с.7)


Из внутренней рецензии генерала КГБ Ф. Д.Бобкова для ЦК (знакомая фамилия: в 90-е сей генерал был начальником разведохраны империи Гусинского):


Солженицын не может удержаться от постоянного акцентирования


внимания читателей на его (Твардовского — ^ Л. Г. ) болезни


(склонности к алкоголю — Л. С.). Описывая многочисленные ссоры с


главным редактором «Нового мира», Солженицын обвиняет его в


соглашательстве с государственной властью, а в качестве основной


причины этих ссор, да и самой болезни указывает на его


принадлежность к КПСС. (Сараскина, с.725)


Поразительно, но и Александр Шмеман, - кажется, влюбленный в


Солженицына, не раз защищавший его. - тоже, как и в России, был в шоке от «Теленка»:


пугает этот постоянный расчет, тактика, присутствие очень


холодного и — в первый раз так ощущаю — жестокого ума,


рассудка, какой-то гениальной «смекалки», какого-то, готов


сказать, большевизма наизнанку. Такие люди действительно


побеждают в истории, но незаметно начинает знобить от такого


рода победы. (Сараскина, с.725)


В 60-е годы Твардовский возглавлял «Новый мир». Журнал стал единственным флагманом перемен, в нем было немало интересного и нового. В нем мы прочли вещи, ставшие ОТКРЫТИЯМИ для нас: повести Павла Нилина «Жестокость», Сергея Залыгина «На Иртыше», «Из жизни Федора Кузькина» Бориса Можаева;статьи о литературе Марка Щеглова; публицистика: Побожий «Мертвая дорога», Игорь Забелин «Человечество, для чего оно?».


Был ли «Новый мир» либеральным. Скорее, народническим: тон


задавал Твардовский. А « образованцы» из его окружения были всего лишь челядью, прислуживающей, но и водившей барина за нос.


(К сожалению, Твардовскому недоставало ни общей, ни поэтической культуры — этим и пользовались).


И, честно скажу, хотя мы журнал, конечно, читали от и до, -


нашим ожиданиям в нем, по большому счету, мало было места.


Из песни слова не выкинешь. В конце 1980-х в «Юности» были


опубликованы воспоминания самого младшего брата Твардовского Ивана — спокойные, достойные. Впечатление было настолько сильным, что помню прочитанное по сю пору.


Иван был подростком, когда семью выселили в Сибирь, где был


холод, был голод. По воле матери Иван пошел в бега, с многими опасностями и с не меньшими трудностями добирался до центра, дошел и до старшего брата Александра — тот от него отвернулся.


Горькая судьбина выпала на долю Ивана: война — плен — ГУЛАГ.


Когда он был зеком, его жена пришла к Твардовскому в гостиницу их сибирского города — тот ее не принял.


Твардовский всё-таки сановник, барин. - написал о нем Лев


Копелев. (Сараскина, с.482)


Я пишу в своей книге, какой болезненно-унизительной была для


меня встреча с Твардовским: передо мною был закованный в броню советский вельможа.


И только сейчас до меня дошлО — впервые поняла — почему


Твардовский так отнесся ко мне:


«Ах, он нереабилитированный. - значит, он настоящий враг


народа!». И т. д.


Ифлиец — студент — интеллигент (интеллигентов он не любил) — з/к - «антисоветчик» - литератор - ему был не нужен, для него был небезопасен.


Так в раздвоенности и шла его жизнь. Отсюда и бронЯ, и « болезнь», и многое еще.


Но в итоге видишь личность и судьбу поэта — трагической .


Почему — трагической . Перед Александром Твардовским стоял не просто трудный — страшный выбор: верность своему призванию —


своему дару, верность своему народному корню . ответственность за судьбу отечественной словесности требовали от него — или принять правила игры - или.


^ Выбор Твардовского обогатил нашу литературу бесценными


творениями - его «исключение» таило в себе невосполнимую утрату.


Ведь совсем не случайно Б. Пастернак во всей советской поэзии


выделил два особенных имени, к которым «общий счет» он отказывался предъявлять: Михаил Исаковский и Александр Твардовский.


* * *


Об этом « или — или», оказывается, задумывался и Солженицын, да и не только задумывался.


Через всю книгу Сараскиной проходит название его незаконченного текста - то ли повести, то ли романа «Люби революцию» - воплощения его любви к идеалам эпохи, и я не сомневалась, что писал он «Люби революцию» в довоенные годы — тогда, когда, по его словам, он


верил в эти идеалы.


И тут в его раздумьях о будущих писательских надеждах: о Борисе Лавренёве, которому (и другим тоже) он посылал из Ростова свои юношеские тексты и который ему весьма сдержанно, но ответил:


Конечно, предстояло познакомиться с Лавренёвым и еще с кем -


нибудь из влиятельных литераторов. (Сараскина, с.266)


И ВДРУГ — как гром среди ясного неба: оказывается, - ничего себе! - «Люби революцию» Солженицын писал в 1948 году:


в повести о своей молодости (Солженицын начал писать ее в


1948-м на шарашке*) в Марфине, продолжал в 1958 в Рязани,


опубликовал как неоконченную в 1999-м) навсегда сохранил